— Где это ты накачался?

— Обмывали повышение Берюрье у одного из приятелей, — и я добавил, чтобы прикинуться ангелом: — Ты знаешь, Ма, это не от того, что я выпил... Это от аромата погреба...

Повисло глубочайшее молчание. Было слышно, как пролетел импрессарио. Чтобы Фелиси поверила — как бы не так! А все из-за винища, которым пропитались мои серые клетки. Мои объяснения походили на попытки продать холодильники эскимосам. Хотя я не очень-то усердствовал.

Респектабельно зазвучал звонок в дверь. Я удивился: какой сукин сын тревожит людей в такую рань? Фелиси открыла и сообщила:

— Это твой коллега Пино.

Я услышал неуклюжее шарканье старого хрыча по гравию аллеи. Моя добрая мать вложила свою натруженную руку в костистую лапу старой ищейки.

Итак, это Пинюш! Шляпа надвинута на глаза. Усы переливаются каплями соплей и дождя. Грязное толстое шерстяное кашне укутывает шею. Чтобы показать свои хорошие манеры, он трет сапожищами о входной скребок и появляется на кухне. Его взгляд напоминает плевок туберкулезника. Он втыкает его в меня, как рогатину.

— Ты великолепен, — говорит он вместо приветствия.

Я немного раздражаюсь:

— Помести безобразие, которое у тебя сзади, на стул и закрой пасть!

Он следует первой части совета и игнорирует вторую.

— Похоже, вчера была римская оргия, в его тоне слышно сожаление, — я тоже должен был там быть, — продолжает он, — но у меня была очень интеллектуальная работенка.