Его маленькие слабоумные глазки портят мне настроение.

— Пино, я много думал о тебе этой ночью и сделал окончательный вывод.

— И какой же ты сделал вывод?

— Во всем мире не найти сыщика тупее тебя!

Папаша Пинюш поджал губы. Потом повернулся к Фелиси, ища сочувствия. Но та едва сдерживала смех.

— Чем я обязан твоему визиту? — спросил я, пододвинув ему наполненный до краев стакан.

— Твоему телефону.

— Причем тут мой телефон?

— Он не работает.

— Как и ты?

Фелиси вмешалась:

— Да, я уже сообщила на телефонную станцию. Они придут сегодня утром...

Плевать я хотел на это! Если Старик (а только он мог направить ко мне Пино) беспокоит меня дома и в такую рань, значит, есть срочное дело. Но это мне не очень-то улыбалось: во-первых, у меня выходной и я хотел нанести визит японским эстампам у одной девицы, а во-вторых, мне так же хотелось работать на мою контору, как напиться брому перед свиданием с мисс Вселенной.

— Тебя послал Старик?

— Конечно! Он знает, что ты вчера пьянствовал, и велел мне немедленно привезти тебя...

— Горим?

— Судя по всему, да!

Даже мысль о том, что надо одеваться, а потом вести машину до резиденции Старика и выслушивать его болтовню, была мне омерзительна.

— Как бы мне хотелось сачкануть!

— Не советую! — заявил Пино. — Он мне сказал, что на счету каждая секунда.

— Ладно, жди меня здесь. И будь благоразумен с мамой, пока я одеваюсь.

— Я тебя умоляю, — пробормотал он в смущении.

— Весь Париж знает, что ты самый развратный тип, уцелевший после войны... — Я вышел, оставив его оправдываться перед Фелиси.

Вот уже две тысячи пятьсот лет я не видал шефа в таком состоянии. Выглядел он отвратительно. В глазах было меньше любезности, чем у сдающего в парке стулья напрокат, к которому подходит золотарь. Губы так сжаты, что вряд ли удалось бы измерить ему температуру через рот.